Свежие истории от 3 декабря 2007

они тебя. С умом, я бы сказал, — заметил Василий, — Сильно болит?

— Знаешь, даже когда боксом занимался, так сильно не били…

— Дааааа… Воспитали, блин, – шмыгнул перебитым носом Василий, — В прямом смысле – на свою голову.

— И где только научились? – мученически поморщившись, спросил Петр.

Василий неожиданно покраснел:

— Ну… Я своего того…

— Чего того? – насторожился Петр.

— На карате я его отдал, в прошлом году. Прости уж, кто знал то?

Петр сначала даже хотел было возмутиться, но потом, почесав бороду, сказал:

— Да ладно, с твоим-то все понятно. А вот мой-то? На гимнастику ходил! Не на кунг фу какое-нибудь, слава богу. Где он-то нахватался?

— Крепкий он у тебя парень. Да и улицы у нас сейчас, знаешь какие?

— Они же первоклассники! Какие улицы?? Ты еще скажи, что они курят и водку пьют!

— Кто знает, друг, кто знает. Что они по морде так съездить могут мы с тобой тоже ведь не предполагали.

Помолчали, потрогали раны, вздохнули.

— А твоя-то, Валька, — гыгыкнул Петр, — Испугалась-то как! Ты ей так "Уууыыы!!!", а она в визг!!

— Твоя Юлька вообще сразу в обморок хлоп и всё! – улыбнулся Василий. – Но все равно смешно.

— Угу, а потом твой шкет… ух! Шустрила! Табуреткой-то как ловко метнул, зараза!

— А твой как дал по тыкве! – Василий опять поморщился, — Хорошо удар у него поставлен.

— Мда…

— Ладно, пошли их искать чтоль? А то твоя Юлька еще милицию вызовет.

— Да боязно что-то, знаешь. – Засомневался Петр, — Давай лучше тут посидим, ну его… Вдруг на наших нарвемся.

— Так сейчас-то они нас узнают! Мы ж без этих… без масок! Да и тыква уже того… вдребезги… Эх, а я так старался, вырезал.

— Вот так вот, Василий, говорил я тебе – не русский это праздник, Хэллоуин, а ты "Давай приколемся". Вот и прикололись.

— Да дети же все спрашивали.

— Вот и устраивай им после этого… На новый год я Дедом Морозом не пойду, хватит. Лучше закажем где-нибудь. Здоровье-то дороже.

Мужики еще выпили, а потом начали прибираться, пытаясь аккуратно смести остатки огромной тыквы и разбитую мебель в одну кучу.

Иногда они сдавленно охали от боли.

груди сильно нервничает. Очень сильно. Я говорю — она же приходила к тебе в палату, нормальная у нее грудь! Вата там, она с ватой ходит, отвечает. И рассказал.

"Поскольку груди у жены практически нет, всякие разговоры, телепрограммы с грудастыми тетками и просто косые взгляды на улице категорически запрещены. Уговоры и клятвы о том, что ее грудь ему очень нравится, заканчиваются обычно истериками и битьем посуды. И вот как-то прихожу я домой поздно, с дружеской попойки, жена уже спит. Голенькая вся такая, лежит сопит себе. Я плюхаюсь рядышком ничком, начинаю гладить. Она замурлыкала, а я да и скажи — как же я люблю твою грудь! Оказалось, спала она на животе+

И началось+ Жена в ярости хватает с тумбочки будильник — и мне по роже. Вопли, крики, давай вещи собирать... А я чую — носу больно, мочи нет. К зеркалу, а там — стрелка минутная в носу торчит! Попробовал вытащить — не могу! Я к жене, говорю, ты хоть стрелку-то вытащи перед уходом, зараза психованая!. Нифига, хлопнула дверью и оставила погибать, как дятла.

Попробовал еще, а стрелка она же как гарпун, застряла и ни в какую. Я давай в скорую звонить, говорю — у меня в носу стрелка от будильника застряла, помогите, доктор! Скорая давай ржать, че, говорят, мужик, сам не в силах выдернуть? У нас полный город инфарктников, а ты со своей стрелой, Амур б...!!! Ну, повесил я трубку, взял бутылку водки и к соседу.

Прикинь, два часа ночи, открывает сосед дверь — там я, красивый такой, в одной руке бутылка водяры, в другой — два стакана, а в носу стрела. Сосед в икоту, что, спрашивает, время пить херши? И кулаком рот зажимает, гад+"

Это мы щаз ржом себе спокойно, а в палате ночью все спят, он мне все это шопотом рассказывает, возмущаеца, заново все переживает+ Я лежу, в подушку зубами вцепился и ржу, больных-то будить нельзя".

органов за компанию попали не только врачи, но и остальные представители этого рода-племени.

Семья Гробманов, потомственных врагов народа, распродав имущество, перебралась из бурлящей столицы к родственникам в относительно спокойный провинциальный городок. Поселились на тихой улочке, где все про всех всё знали. По вечерам у ворот лузгали семечки и точили лясы. Об отце однокласника Фимки Гробмана десятилетнего Валерки судачили, что он в начале войны попал в плен и до самой победы маялся в немецких лагерях, а оттуда был прямиком направлен в советские.

На фоне тех событий У Фимки с Валеркой случился диспут по национальному вопросу, грозивший перерасти в полноценный мордобой. В пылу ссоры лицо Валерки сложилось в брезгливую гримасу и он выпалил: "Все явреи — трусы, предатели и вредители!". Слово "еврей" Фима раньше воспринимал, как обычное бытовое ругательство, до тех пор, пока из-всех рупоров не загрохотало то, о чём поведал ему одноклассник. И он не остался в долгу: "Наверное, поэтому мой отец вернулся с войны раненым и с орденом, а твой отсиживался в плену". Противник криво усмехнулся: "Да немцы явреев и в плен не брали, а сразу расстреливали, а храбрых бойцов уважали и сохраняли им жизнь. Даже сын товарища Сталина был у них в плену".

Таким аргументом Фимка был сражён наповал, хотя усомнился в его достоверности и решил при случае прилюдно разоблачить Валеркину брехню. И такой случай вскоре предоставился. Когда престарелая учительница сладко сюсюкала о великом вожде, гением которого было спасено человечество от гитлеровской чумы, словно бес толкнул Фимку в локоть, и он поднял руку: "А правда, что сын товарища Сталина был в фашистском плену?".

Зловейшая тишина воцарилась в классе. Лицо старушки покрылось багровыми пятнами. Она стремительно ринулась к нему, вцепилась в ухо и потащила по коридору в кабинет директора. Тот, выслушав её, схватил Фимку за плечи и стал трясти. Брызгая слюной он шипел: "Кто тебе сказал такое, гадёныш?!". От стаха Фимка заревел и уписался. Размазывая по лицу слёзы и сопли, соврал, что слышал это от пьянного побирушки на рынке и поклялся больше такого ни когда не говорить.

Директор стукнул его по затылку и вытолкнул из кабинета. Эта затрещина окончательно убедила пацана в участи сына воддя. А уже после двадцатого съезда партии, Фимка нахально утверждал, что сам однажды оказался жертвой сталинских репрессий.